В науке

Поэтому прежде чем обратиться к этому последнему, нам необходимо внимательно ознакомиться с двумя первыми: монистическим направлением в науке сверху” и снизу”; не выяснив причин, трудно будет усвоить порожденные ими следствия.

Эту главу нам приходится начинать с Дарвина не потому, что он положил начало монистическому мировоззрению в области сравнительной психологии: это начало, как мы видели в предшествующей главе, имеет своим источником данные иного порядка и сказалось в нашей науке гораздо раньше, чем появились исследования названного ученого, а потому, что исследования последнего давали монистическому мировоззрению и научный материал, и поддержку большого научного авторитета.

К сожалению, однако, этим материалом и этими заключениями Дарвина его последователи, дарвинисты, воспользовались не полно и не достаточно хорошо, вследствие чего влияние ученого на сравнительную психологию оказывается двояким: поскольку учение Дарвина санкционировало монистическое направления в науке, оно было не только широко использовано дарвинистами, но и проведено ими далеко за границы, указанные самим великим натуралистом; поскольку же оно не имело к этому монизму прямого отношения, а еще того более, не совпадало с ним, учение Дарвина в первые десятилетия было использовано слабо или не использовано совсем. Оно получило свою оценку значительно позже, когда монистическое мировоззрение в нашей науке заняло уже господствующее положение.

Случилось это таким образом.

Книга Дарвина о происхождении видов появилась в тот момент, когда антагонизм между передовыми мыслителями науки и подавляющим большинством натуралистов, сторонников телеологического мировоззрения, достиг крайней степени напряжения. Учение о целесообразности в природе, не обнаруживаемой путем наблюдения и опыта, а постигаемой лишь путем размышления о ней, учение о поставленных природе извне целях, осуществлять которые она стремится, было за немногими исключениями общепризнанным.

Бэкон мог принципиально исключать исследование целей (конечных причин) из опытной науки; Спиноза мог отрицать всякие цели в природе с полной определенностью; над поставленными миру извне целями могли иронизировать и Монтень, рассказывая, что воробьи с не меньшим основанием, чем люди, могли бы рассуждать о цели мира, который создан для удовлетворения их нужд и желаний, ибо сам человек засевает поля и собирает для них хлеб, и Вольтер, рассказывая об осле, который хвалит бога за то, что он так хорошо устроил мир, что даже человек чистит ему стойло, дает ему корм и приводит ослицу; такого рода нападок для борьбы с заблуждением было недостаточно. Недостаточно было и научно установленной в начале XIX в. Эволюционной гипотезы Ламарка и Тревирануса. Ибо время для восприятия этих идей еще не пришло, с одной стороны, а с другой, данных для научного их обоснования было еще слишком мало.

Комментарии запрещены.